Доктор игорь фомин известен за рубежом так же, как в родном нижнем. Там о нем говорят как о блестящем кардиологе. Здесь, даже если не слышали фамилию, знают о 28-й больнице, куда "скорая" предпочитает везти тяжелых сердечников. Кто-то слышал о нижегородской региональной медицинской ассоциации, кто-то читал газету "доктор фом". Поймать непоседливого доктора трудно: разговаривали мы с ним, когда он только что вернулся с кипра, назавтра должен был лететь в москву. Но за внешней разбросанностью одна цель - помочь сердечным больным.

Русские врачи - лучшие.

- Так почему все-таки "скорая" везет сердечников к вам?

- нам удалось создать кардиологическое отделение, не побоюсь сказать, мирового уровня. Я бывал в больницах москвы, петербурга, многих городов европы и имею возможность сравнивать. В 92-м году, когда я заговорил о перестройке кардиологии, об этом еще никто не заикался. А нина павловна дубровная, наш главный врач, мне поверила. В результате в нашем отделении в позапрошлом году была самая низкая смертность в нижегородском регионе. В прошлом году мы начали у себя регистрировать смертность по жестким американским стандартам. И все равно оказались на втором месте среди всех реанимационных отделений города.

- Тем не менее люди умирают от инфарктов и инсультов чаще, чем на западе. Может, у нас врачи хуже? недаром российские дипломы заграница не признает.

- У нас как минимум нет тех препаратов, которые используют на западе. И отношение к профилактике надо менять. А вот российские врачи - уникальные. Ни в одной европейской стране нет столько хороших врачей, сколько в одной нижегородской области. Невозможно представить, чтобы американский или немецкий доктор разговаривал с пациентом более 5 - 10 минут. У российского же больной часто становится не просто пациентом, а другом. Интуиция нашего врача в несколько раз выше, чем любого западного. При отсутствии диагностической аппаратуры с каждым годом все меньше расхождений в диагнозах. Хирурги у нас - вообще супер. И российский диплом на западе не признают, потому что боятся конкуренции.

- Это ваше личное мнение?

- нет. Все последние международные исследования точности выполнения протоколов наблюдения за пациентами доказывают то же. И россияне всегда в тройке лучших. К сожалению, в нашем здравоохранении сложилось так: есть только очень слабые и очень сильные врачи, каких любая страна взяла бы с удовольствием. А "середнячков", которые составляют базу любого здравоохранения, нет.

- Вас приглашали работать за границей?

- приглашали. И в германию, и в америку. Иногда, когда становится тяжело, говорю: "черт, завтра подпишу документы, уеду". Наутро встаю: здесь лучше. Знаете почему? здесь можно много экспериментировать, получать интересные результаты и двигаться вперед. Это кайф. Мы начинаем формировать новое здравоохранение. Я во многих вопросах могу назвать себя первооткрывателем в нижнем. А на западе сильно не развернешься: все очень регламентировано законами больниц, страховыми компаниями.

- И плюс ко всему чужой и непонятный язык...

- Еще в школе учительница говорила: "у тебя есть языковая наглость, ты нигде не пропадешь". Мне кажется, что иностранный язык - нечто мягкое, теплое, его даже руками хочется потрогать. Тут бояться нечего: и на английском, и на немецком могу общаться без словаря. Дело в другом. Вы сериал "скорая помощь" смотрите? его соль - внутренние взаимоотношения врачей и медсестер, врачей и пациентов. Но на самом деле таких теплых отношений в больницах нет. И хотели бы, чтобы было так, чтобы коллеги делились новостями, приглашали в гости, но для нормального государственного учреждения европы или америки это нонсенс.

Многие мои друзья, которые уехали на запад, не смогли полностью влиться в то общество, и то общество не приняло их. Поведением, разговорами показывают, что они чужие. А у меня характер такой, что хочу быть любимым, востребованным, нужным. Кроме того, дело требует говорить правду, а это часто не нравится. Если руководителю компании сказать, что он не прав, в европе это не воспримут.

Кусочек европы в нижнем.

- Вот вы говорите, что у нас можно многое сделать для здравоохранения...

- Конечно. Отделение кардиологической реанимации создали. Теперь поставили задачу, чтобы как можно меньше людей умирало от осложнений артериальной гипертонии. У нас больше трети нижегородцев от 10 лет до 100 больны ею. Мы поднимаем шум из-за гриппа, от которого умерло трое за год. Гипертония же косит по области 50 - 60 тысяч в год. Это только те, кто умер от осложнений. А о молодых мужиках, что пришли с работы, легли и не встали, вообще молчим.

В 70-х годах во всех странах положение было одинаковое. В ссср посчитали, что наша "самая передовая страна" обеспечит всем необходимым. Люди подумали, что им ни о чем не надо беспокоиться, это врач обязан сделать их здоровыми. А в америке пошли другим путем: пациент обязан сохранить здоровье и правильно лечиться, а врач ему может только помочь. В европе работают школы для семьи пациента, где собирают его и всех родственников. И рассказывают, как его лелеять и о чем постоянно капать на мозги и ему, и себе (одинаковый же генофонд), как предупреждать болезнь. И вот в америке и европе число осложнений начало резко снижаться, а у нас смертность возросла в 2 - 3 раза. Поэтому мы начали с азов: на первом этапе создали 38 центров ранней диагностики и лечения артериальной гипертонии, собрали заинтересованных в этой проблеме врачей с даром артистизма, обучили их правильно работать с пациентами и направили в поликлиники.

К сожалению, кардиология - дорогая наука. Лечение гипертонии стоит больному 400 - 500 рублей в месяц. После кризиса министерство медицинской промышленности заявило, что у нас есть аналоги всех импортных медикаментов. На самом деле отечественные препараты покрывают лишь 15 - 20% потребностей.

Все равно приходится закупать иностранные и очень дорогие лекарства. Государство должно подумать о дотациях на дорогостоящие препараты и очень строго следить за ценообразованием. Иначе лечение становится недоступным.

Я никогда не забуду, как после августовского кризиса плакала врач: "я не знаю, что делать, ко мне пришла пациентка, она раньше тратила по 200 рублей в месяц на лечение, теперь по 800 - 900. Говорит: "я помню время, когда плохо жила на дешевых препаратах. И раз-два в неделю вызывала скорую помощь, а утром на четвереньках ползла на работу, ничего не могла делать и меня укладывали, жалея, в уголок на стулья. На современной терапии я забыла, что такое скорая помощь и гипертонический криз. Я готова продать все в квартире, чтобы купить хорошие лекарства. Тогда я могу продержаться еще года 3 - 4, но дальше что?".

- Медицинская ассоциация как раз и призвана объединить врачей-единомышленников?

- не только. Таких организаций, как наша, больше в мире нет. Есть медицинские ассоциации для врачей, профсоюзы, но они узкоспециализированы. А мы четыре года назад решили: пусть в ассоциацию входят и пациенты. Очень важно, чтобы до человека, пусть до одного, дошла информация "из первых рук". Закон сарафанного радио донесет ее до знакомых, соседей. Сегодня в составе медицинской ассоциации уже 20 тысяч членов. Мы читаем лекции, проводим семинарские занятия, организовали школу пациентов. А так как всех желающих собрать просто невозможно, о самом важном говорим в газете.

- Случайно не доктор фомин предложил назвать газету "доктор фом"?

- вообще-то фом расшифровывается как "фармация. Общество. Медицина". Эту аббревиатуру предложил редактор, я сначала был категорически против. Но редсовет успокоил, что я здесь ни при чем.

А по субботам все равно дежурил в больнице.

- Больше полугода вы были заместителем директора городского департамента здравоохранения, потом вернулись в больницу. Почему?

- я пошел в чиновники в основном из-за того, что хотел продвинуть свою программу помощи больным с артериальной гипертонией. Тем более что в городском департаменте здравоохранения год назад собралась команда молодых, сильных, активных ребят, которые решили организовать здравоохранение так, как надо.

Думал, что протолкнуть свои кардиологические идеи будет гораздо легче. На первом этапе так и было. А потом началась занудная бюрократическая работа. Бумаг - необходимых - становилось все больше. И я заметил, что идея, ради которой я живу, буксует. Сначала работал над своей программой раз в неделю, потом раз в месяц. Я пришел к выводу, что у меня не получится сочетать чиновную работу, медицинскую и научную. Поэтому ушел из департамента, хотя часто вспоминаю ту команду и скучаю по ней. Но все равно вернулся в медицину. Я ведь, и когда чиновником был, все равно по субботам дежурил в больнице.

Елена шевцова.