Или простипома?

самуил лурье - дмитрию циликину. Ничего, ничего. Я и сам немного мизантроп. Мизантропия - порок народников и тиранов. Развивается на почве роковой невзаимной любви. Помните, сталин жаловался дочурке: идут, идут вдоль трибуны, все одинаковые, с одинаково разинутыми ртами - дыры вместо лиц - ура да ура - уроды, дураки... Так что быть любимым тоже нелегко.

Но изнывать от сострадания к униженным, которые от унижения не страдают, - этот синдром некрасова"чернышевского: вечно глаза на мокром месте из-за того, что сверху донизу все рабы, - неизбежно приводит к описанным вами осложнениям по салтыкову-щедрину; обоняние спорит с убеждением: счастлив любить эту общность людей как идею, но запаха простипомы (или путассу?), видите ли, не терплю; это запах измены; как печально, что народ, этот гений чистой красоты, своим заступникам и всей их литературе предпочитает угнетателей, к тому же отдаваясь так задешево.

В подлинно народных произведениях подобные коллизии разрешаются проще и жизнерадостней. Например:

утки к берегу плывут, серенькие крякают, мою милую неустановленные лица используют как сексуальный объект, да с такой интенсивностью, что - только серьги звякают!

лирический герой этого фольклорного шедевра не знаком с неврастенической музой мести и печали. Постигшую неприятность рассматривает трезво, в духе, так сказать, fair play, - притом нисколько не роняя самооценки, - без упрека и разочарования, не сетуя на героиню, ей не пеняя.

Вот как надо, дорогой дмитрий владимирович! - а вы, извините меня, расстраиваетесь, как распоследний романтик и гуманист.

Боже! эта картина стоит у меня перед глазами, как нарисованная на обложке учебника старинной словесности (где на самом-то деле полагается быть портрету, сами знаете чьему): как вы томитесь, предположим, во фраке - у парадного подъезда ледового дворца на улице большевиков, средь этой пошлости таинственной, восклицая сквозь зубы: "сюда я больше не ездок!", а мысленно допытываясь у незнакомки - проснется ли она после всего случившегося исполненная сил иль, наоборот, судеб повинуясь закону...

И мне хочется воскликнуть, подобно следователю - не помню сейчас фамилии - в романе достоевского: дмитрий владимирович, голубчик, да не убивайтесь вы так! с чего это взяли вы, будто вместе с публикой концертов г-жи алсу входите в какую-то собирательную личность, притом настолько реальную, что ее предосудительное поведение (т. Е. Собирательной личности, а не публики, тем более - не г-жи алсу) наводит на вас не только тоску, но и стыд? неужели ассоциация по смежности, хоть бы и закрепленная в паспортных данных, может иметь над человеком такую власть?

будь это на самом деле так, можно сразу отменять смертную казнь: поставьте перед осужденным большую фотографию какого-нибудь г-на шандыбина или г-на макашова и прикажите, чтобы не сводя с нее глаз повторял через равные промежутки времени: "это мой народ, это мой народ", - очень скоро, уверяю вас, небо несчастному покажется с овчинку.

Моя дворовая команда забила мяч команде соседнего двора - стало быть, я вправе и даже должен разбить от счастья ларек-другой? наш омон вкупе с, кажется, рязанским расстрелял стариков и женщин в каком-то поселке алды - это на мне, стало быть, позор злодейства? наш кгб, или как его там, истребил больше советских людей, чем гитлеровский вермахт, - значит ли это, что я допущен к столу на его юбилеях?

это слишком горделивый взгляд на вещи, - а зощенко ведь предупреждал: жизнь устроена проще, обидней и не для интеллигентов. Не пора ли отстать от собирательной личности? серьги на ней звякают уж которое столетие - ну и пусть, на доброе здоровье. Никто никого не несчастней. Все путем. И, кстати, г-жа алсу распевает, полагаю, ничуть не хуже, чем, например, г-жа маринина пишет, и жареная путассу (или простипома?) вряд ли намного уступает в смысле питательности таинственному продукту по имени суши. (Впрочем, лично я - как-то так сложилось - ничего этого не пробовал, кроме, кажется, мороженого хека). И среди девочек с цветами для г-жи алсу, уверен, есть симпатичные. Что же касается физиономии нашего субъекта федерации - припомните-ка, умоляю, товарища жданова, сортирного мочилу террористов, любителя блокадной клубнички, - разве можно не согласиться с поэтом, сказавшим: крепкий хозяйственник милей?

а шок, испытанный там, в ледовом дворце, и описанный вами столь блестяще, - на самом деле, по-моему, дурнота от единства стиля, эффект ассоциации по сходству. Я же говорил: петербург невелик и со всех сторон окружен ленинградом. Реальный социализм действительно пахнет простипомой, потому что похож на веселый поселок как две капли воды. Бездарность, увековеченная в железобетоне, там обнимает человека со всех сторон, как осознанная необходимость.

Ах, какое счастье испытает археолог на раскопках в нашей местности через несколько сотен лет! вряд ли доберется он до затопленных развалин зимнего дворца, но ледовый-то наверняка сохранится, равно и окрестность. И вот, подтверждая теорию освальда шпенглера в гениальном "закате европы", уцелевшие предметы нашего обихода сойдутся в ребус, ясно читаемый насквозь. И будущий нобелевский лауреат поймет: здесь, как в древнем египте, сама материя времени запечатлела его дух; все похоже на все; у вещей, обычаев, законов и вкусов имеется общий знаменатель; синтаксис политической риторики отвечает состоянию путей сообщения; устройство канализации - представлению о правах человека;

названия улиц (отыщется же табличка: "проспект большевиков"!) - религиозным взглядам; планировка жилищ - пафосу любовной лирики, убранство могил - уровню средств массовой информации... Ну, и так далее. Лица, одежда, мысли - все прекрасно в одной и той же степени. (Клетчатый пиджак одного-единственного мэра выбивался из гармонии - то-то его так ненавидели, - но пиджака не найдут).

- Эта могучая цивилизация веселого поселка была подобна шару, - ликуя, заключит археолог свой сенсационный доклад: обитавшие тут люди все как один чувствовали себя равно удаленными от какого-то мистического центра... Он не догадается, что шар вращался - и что у нас порой кружилась голова.

Мы-то с вами, дорогой дмитрий владимирович, знаем местонахождение пресловутого мистического центра. Это, разумеется, общественный туалет у вокзала в городе луга. Помните, какое невероятно жуткое там охватывает чувство? в жизни не видел ничего более похожего на вечность, воображенную достоевским; впрочем, его "баньке с пауками" до нашей модели далеко. Наша переделана, говорят, из часовни.

А что некоторые даже и в этом пространстве ухитряются чувствовать себя как на балу - словно бы там для них играет джаз-банд из тысячи обезьян в багряных камзолах - и ломтик, допустим, леденящего суши тает во рту, - пусть поскорей дожевывают. "Ура!" кричать надобно так, чтобы серьги звякали.